Василий Гойденко

 
 

Австрийский баянист, что играет украинскую песню, сказал, что написана она неизвестно кем и неизвестно где, а я оттуда.



17 Серпня. За день ни одной смешной мысли.
В стране потухшего Солнца происходило что-то интересное: сбегались-разбегались люди, вяли цветы, играла музыка, поэты слагали слова, трубы дулись на рабочих, рабочие не угадывали числа. Бабушки любили внуков, внуки пили кровь, рубили дрова, ломали, жгли, матюкались. Чернели шахтёры, толстели мудаки, хорошим людям не везло.
Страна потухшей звезды не спала, работала, дымила, напрягалась, нервничала, пыхтела, злилась, билась о столбы, разъезжала поездами, скучала, пеклась на солнце, тёрлась, обносилась, любилась, язвила желудком. В общем — страдала. Машина социализма хоть и буксовала, но двигалась вокруг Солнца с достаточно большой скоростью.
В этой стране повезло родиться Мирону, хлопчику з веерком, что едет в кузове грузовой машины с достаточным количеством народу по степи в солнечно-яркий день и ветер теребит его вихорок, а мама только-только укладывала его. На встречу мирошкиной машине мчатся девчата с поля в белых платочках, и ветер теребит их песню, то ли их беззаботный лязг.
Вот и закончилось последнее лето. Скоро Мирон пойдёт в школу первый раз. Всё к этому готово, не готов один Мирон. Хотя все фантики проиграны деревенским хулиганам, круглые стёклышки забыты, крапива потоптана на зло. На легке в город, к папе. Грузовая подпрыгивает на каждой кочке и просто так, в кузове с Мирошкой болтается его мама и незнакомый народ. Всем весело. Причина весёлости лежит в беззаботности, а может быть в безысходности торохтеть два часа по степным ветрам. У всех горе было давно и будет впереди.
РУБЕЖНОЕ
Первая остановка — здрасте, бабушки с грушками-яблочками, ларьки с колбасой и сладкими булочками, колонки с холодной водой, сигаретный дым, бензинный пар, новый народ, рупорный голос: — ЗДРАВСТВУЙТЕ, ТОВ... — здрасте, мухи, осы, дизентерия, липкие пальцы, обмороки и с носа кровь.
Все стёклышки в карусели; вертится, прыгает, кричит, поёт-плачет, просит, намекает, смеётся. Мирон пока посередине, разглядывает, куда сунуть нос. «Дядьки ругаются возле кассы — неинтересно; старики трусят бесхозную грушу — неохота; у колонки столпотворение — а-а-а...; мусорка — только гнильё,— сожалеет Мирон,— охота зимы».
Рубежанское радио заскрипело умной музыкой, забекали козы, вспорхнуло воробьё. Жизнь вышла на новый рубеж и Космос отметил этот день в расписании судового журнала Земли, как «сытный». Общее состояние души восторгаясь природой, не замечало человеческих пятен.
Дальше вышло автобусом с бабушками на первом сидении, а вместо степи и ветра — затылки и беззубые улыбки. Конница. Сто солдат, стая дирижаблей — летательные аппараты с наполнением метафизикой детства. Острый цвет. Всё небо. Солнце золотом греет справа. Горстки людей. Всё у Мирона под картузой.
— Спыть, хлопчик.
Хоть и маленький автобус, да подбирает людей, не возле каждой руки останавливаясь:
— Подберём бабушку?... девчат... — Мадам!.. свояченицу... городскую...
В автобусах не поют.
На вокзалах иногда плачут, кто-то подворовывает. У Мирона ещё никто ничего не крал, только пропал ножик и пистолетный патрон с пулей. Он не помнит, кто ему говорил, что красть нельзя. Важную вещь всегда забудешь, хоть и сидишь на дорожку. Бабушку в щёку, дедушку в ус и прощай.
ЛУГАНЬ
Начался город, а это значит, что скоро будем дома и вокруг всё родное. Зажмурил глаза от удовольствия, город присыпан мукой третьего сорта.
Институтские земли.
Оазис прохлады и звёздного неба, тишины, ширины, вольности, ветрянки, туберкулёза и двухстороннего воспаления лёгких; общежитейского настроения, добрых студентов и друганов на велосипедах, машинах, конях и просто пеших. Зеркало никаких изменений в себе не заметило. Такие же оттопыренные уши, тот же вздёрнутый нос, тот же вихрь — лизнула корова. И чем ближе к школе, тем оттопыренность и вихрастость больше.
Первый день в школе.
Первым он был только для Мирона. Все уже давно учатся. Пропустил Мирон торжественный день своей жизни, пропустит, также, почетное освящение в пионеры, надев втихую сам-себе-галстук месяц спустя, попавши в больницу. Потом в санатории на вопрос «—Ты, пионер?», Мирон правдиво кивнёт и будет бояться за обман неделю, пока привыкнет ходить в галстуке безнаказанно. Всё остальное пошло как у всех: кривые-палочки, косички-девочки, перья-по-пол-копейки-штука, чернильный язык, попытки исправить двойку в щоденнике, метаматический мусор в портфеле.
Что не было пропущено, так это первый субботник, первый сбор макулатуры и первый металлолом. На последнем Мирон надорвал поясницу, вынесши одиночкой металлическую сеть кровати, длинною в два километра. По километру на спальца. Порыв энтузиазма и трудовой искренности удавится с приходом мальчишеской противности.
Друзья Мирона.
Друзья Мирона - замечательные люди.
Валентин, уже тогда, высокий, сильный любитель днём поспать. Приятный символист и откровенный собеседник, мягкий спутник, не боящийся делиться своими игрушками, но не охотно пускающийся в авантюры и спонтанно-сомнительные мероприятия. Не сорви голова. Стаж их совместной работы начался задолго до школы. Живя в соседних общежитиях они имели общую запись в трудовой книжке: окопная стройка общественного питания. К стройке прилагалась мусорка, отличная от рубежанской, с книжками, электрическо-механической частью; курган-могила и мистическое стрельбище. В курган-могиле, через десять лет, найдут золото скифов, стрельбище войдёт в запустение, сохранив былой мистицизм.
Только что покинутый Серёга — сельский товарищ, ещё с малого возраста шоферивший на папином настоящем грузовом ЗИЛе. У него с Мироном тоже была общая запись в трудовой книжке: «строительство городов под яблоней». Здесь общей территорией была степь, три кручи, дорога и выгон. Это всё — днём. Ночью к этому прибавлялись соседские сады-огороды и в особенности — школьный сад с большим разнообразием мичуринского чуда со сторожем, которого все боялись, но мало кто видел. Сад был с союзным уютом, которого уже нигде не встретишь. Саму школу уничтожили под МТС, отстроив детишкам сверлёный кирпич панельных плит. Летом там жарче, чем зимой холодно.
В этом саду Мирону пришлось просидеть высоко на груше всю ночь около сырого страха и жалостей. Большие девочки с маленькими затянули с его согласия на самый верх, расположив самостоятельно спускаться. А по случаю внезапного стража, оставили при темноте играть с судьбой. Перестав плакать, Мирон справился. Следующую ночь мазали лица фосфором.
И вот сидит этот Мирон в Рансхофене, пьёт травяной чай, смотрит на кирху и думает: «А не напрасно...»
Не напрасно мама с папой отдали учиться, не напрасно папа делал зад ремнём. Не напрасно страна работала шестидесятые годы. Не спала, да и особо не пыхтела. Не жадничала, да и всё было уже привычно, как некое действие паровой машины, работающей на дыму. Характерным случаем тогдашнего бытия может послужить похищение платиновых фильтров, выполненных в форме сетей. Фильтры были найдены на даче одного работника обогатительного комбината, он ими огораживался от соседей, забор городил. Слух.
Надо было с Валентином договориться покататься на его трехколесном? Надо! Надо что-то найти в замен подержать Валентину? Надо! А потом разбиваешь колени, локти, злишься, как зимой на лыжи.

Выдумывая рассказ, хочется выдумать хорошую погоду, сытность чрева и независимость от этого мысли, которая привыкла мчаться как одурелый мотоциклист по мокрой дороге. А ещё хочется яркости неослепительной, с которой потом не слущатся кошмарные сны. Пока встречались кошмары только в тёмной комнате. В светлых комнатах его ещё что-то не было. Со временем, кошмар поселится и там.
Линц, большой город, обещал попадание в пробку. Много машинного дыма, на котором работают лёгкие. Самое хитрое, что придумали люди, это философия, червячок, переставший бояться птиц.
Чехия. Почало вонять. Пошли селения без церквей.
Польска. Победный въезд коней не состоялся. Поляки не пустили груду актёров до себе до дому. Може ще пустять?
1 ч. 5 м. ночи между Чехией и Польшей, со стороны Чехии.
1 ч. 6 м. Ещё не пускают (уже не пускают 40 минут).
Так где же место маленького человека? Его место в весёлой песенке.
Пустили...
Вот закончился первый день не высоко в горах. Хорошо было у буддистов Мирону, кормили плотно.
В детстве Мирон в церковь не ходил.
Бумага - 10 шиллингов за лист, жалко пачкать.
Настроение - «на исходе дня». Ни плакать, не смеяться. Еврей кричит с 1915 года, как в жизни.

У коровы на боку была надпись «КОСМОС».
Первого, второго марта решение продолжать пачкать бумагу зрело фурункулом на писательском месте. Вернувшись в монастырь, чтобы там бегать, кричать и ни о чём не думать, он взялся за перо, описать события.
Все столы с короткими ножками, коллектив отчаянный, безысходный труд, радостная короткая ночь. Мы видали правдивый подснежник. Он не ищет где быть потеплей. Хоть на ладан и дышит в одежде снегов, но один он дождётся весны. И не первый цветок, а последний. Шаль зимы, угодившая в печь. Поздоровайся с ним, мир безбрежный! А прощаясь, на тихую речь перейди и зови его просто - мой нежный, мой любимый последний цветок.
Сами понимаете, что эта встреча с последним цветком могла иметь любые последствия. Что уж совсем наверняка, так это, что Весна - могильщица последних жизней.
Ознакомившись с таким расписанием многие слезли с поезда.

Мир наивный граничит с безбрежностью.
Десятого, третьего. Первый выход в люди. Чтоб их перевернуло! Во сне, чтоб не больно было. Подстрелили птичку на самом взлёте. Причем, дробь попала не только в жопу.
Падала птички из синего неба и себе думала: Что ж мне падать, бедненькой, на мягкую кочку? На твёрдую почву? На ельника ветки? На стол до кабетки.
А вокруг мхи суровые раду рядят: — Ты не падай, птица дохлая, нам на головы. Не топчи-то своим телом нас, поганая. Ты лети себе на юг, к добру Солнышку, там любимый твой, поди, дожидается. И ему ты передай свистом звойненьким, что у нас тут на болотах собраньице. Собираются твою мол, любимую, с луком и морковью поджаривши, потешаться в страшном акте пищи принятия.
Полетела птица былинная на юг, маша телом раненым. А вокруг уже мухи кружить начали. Гамно, в общем.

(Продолжение следует)