ФАНТАСТИЧЕСКИЕ ЧУШИ

 
 

Звёзды, что кошкины котята - ей родные,
близкие, тёплые. Я люблю вас, звёзды!
С детства с вами.



ПОСЕЩЕНИЕ
Профессор Лучи-Кремлёвский (родился 6 июля 1996года), скрупулезный доследователь Марса, плыл на своём космическом корабле к вышеуказанной планете. Деятельная натура профессора, подпитываемая пульсирующим свечением звезды, толкала его в непрерывный ряд поисков и путешествий. Лучи-Кремлёвскому было уже неинтересно встретить инопланетную жизнь. Его жизненный опыт говорил скверные вещи. Даже американцы отказывали бедному профессору в просьбах пожить у них цивилизованной, нормальной жизнью, а что говорить о инопланетных эстетах, увенчанных привилегиями с "ног" до "головы". Кто будет делиться с бедными родственниками, даже если они и евреи. Поэтому, мотался Кремлёвский по задворкам вселенной в надежде найти хоть что-либо походящее на продукцию монетного двора.

Скрываясь от кораблей Жилищно-Эксплуатационной Конторы, профессор был вынужден постоянно менять курс. Зловещие Канторы рыскали по холодному безвоздушному пространству в поисках злостных неплательщиков мзды.

Сработала шлюзовая камера на "приём". Бортовой компьютер известил экипаж корабля о гостях. Все, кто мог, побежали к иллюзорному экрану, посмотреть кто "приехал". Из взору открылась страшная картина. В карантинной зоне стояли агенты ЖЕКа, три невообразимо-толстые старухи с золотобойными агрегатами и деньгофицирующими насосами. Их грязные белые халаты, казалось, были сняты с продавцов мясных отделов социализма, лицевые повязки устало болтались вокруг вспотевших складок шеи. Шапочки, отдалённо напоминавшие кулинарные колпачки социализма, блестели лоснящимися краями своей правой стороны.

"Они все правша", - подумал профессор.
Представители ЖЕКа имели право проникать на корабль, минуя карантинную зону, но по настоянию профессора им придется прожариться и пропарится не менее трёх космических суток, только так хороший кофе не потеряет своего вкуса долгое время. Кремлёвский заведомо входил в конфликт с властями, так он мог отвоевать целых три дня для приготовления к инспекции. Электрический счетчик сразу же был приведён в необходимое положение. Его диск снова закружился пропорционально поедаемой энергии. Начался срочный демонтаж внеплановых помещений, за которые не вносилась плата. Размонтировали телевизионный приёмник, пиратски подключенный к сети. И самое главное - в срочном порядке были высланы нелегально проживающие члены экипажа - численность команды совпала со штатным расписанием. Бояться было уже нечего, и послышался звук разгерметизации карантинной зоны.

Ворвавшиеся разъярённые старухи уже не были беспомощного вида. Гнев придал их дряхлым телам юную прыть и небывалую ловкость. Даже в возрасте им поубавилось. Теперь они походили на несколько разъярённых сук средних лет. Они обступили профессора с криком, размахиванием руками и на чисто русском языке начали угрожать будущим. На что профессор решил живыми их с корабля не выпускать. Так и потащились они с ним по межзвёздному пространству до конца лет своих, вначале сопротивляясь, потом, привыкши и полюбивши тот уютный мир Кремлёвского, который царил во всех частях межгалактического гиганта. ЖЕКовский же корабль бал обменян на курагу. Причём, грузины были ещё и недовольны , что обошлось без денег.

ТАЙНОЕ ОРУЖИЕ
Профессор вёл тайные исследования нового оружия, полученного им в ночном видении в юношестве. Работа подходила к концу, и оставалось только проверить изобретение в деле. Повода не было, вернее, профессор всячески избегал возможности продемонстрировать эту разрушительную силу. Не то, чтобы он любил людей, а просто не хотел вляпываться в то гамно, что ожидало его после. Даже с очень плохими людьми расставался он мягко и со своей стороны - красиво, что, обычно добивало негодяев сердечными припадками от бессильной злобы. К сорока годам он научился расставаться с людьми.

Три старухи, приспособившись к местной жизни, поведали Кремлёвскому, что войска ЖЕКа узнали о его новом оружии и что на корабле находится агент жилканторы. Кто он? В каком виде? Аморфный? Компьютерный? Робот или человек? Профессор решил провести персональные интервью с каждым мысленно движущимся членом экипажа. Проверить корабль на подслушивающую аппаратуру было легко, у Лучи-Кремлёвского существовал специальный метод затопления, при котором вся электроника сгорала в токопроводящих водах. До ближайшей планеты с достаточными запасами токопроводящей воды было несколько дней лёту и "промывание жучков" было запланировано на относительный четверг, 6 июля 2036 года, в день его сорокалетия. Промывание состоялось.

Серёжа, младший лейтенант экипажа, очень любил читать фантастику. Он часто закрывался у себя в номере, с синим диваном и синими креслами, и читал про неизведанные миры человеческого сознания. По натуре он был Крыса, нечистоплотные прикосновения которой чувствовал даже мёртвый компьютер. Комбинационная логика, выручавшая его в шахматном деле, соседствовала с непосредственной тупостью. Создавая образ дурачка, он в любой момент готов был стать коварным. Докрепостная Россия называла такого типа "лукавым мужичком". По счастливой случайности, топоры держались от Серёжи подальше.

Был у него также друг, тоже Серж и тоже Крыса. Макаронник. С натурой более слабой, но менее хитрый. Оба они закидали межзвёздный крейсер старыми спагетти. А из старого итальянского профессор любил только оперу, поэтому с этими мудаками он больше не здоровался.

На днях, американцы сфотографировали "чёрную дыру". Их орбитальный телескоп набрёл на неё в космической тьме. Как, вы думаете, она выглядела? Как дырка на чёрной тенниске у негра (один из вариантов правильного ответа).

ГЛАЗ
Элеонора - местная красавица, привлекала экипаж стройностью ног и пышностью всего остального. Прелюдии с фугой лежали печатью на всём её теле. Многие члены экипажа чистили свои керосиновые шланги под представление всех этих её безобразий.

Профессор проводил свой старый эксперимент, прорвав временную дыру, наблюдал за ходом истории в пространственно-временной "Астроскоп". В этот раз под наблюдение попал 1996 год, июнь месяц, за десяток дней до дня рождения профессора.

"Ягоды и овощи наконец-то начали дешеветь. Кабачки можно было уговорить уже за 250 тысяч независимых купонов. Но к синеньким можно было ещё не подходить. Комары начали проникать даже через самую мелкую сетку, а засранные голубями окна перестали выходить во двор".

Элеонора сделав запись в судовом журнале, дала его на подпись Кремлёвскому. Тот поставил печать и махнул резолюцию: "Безнадёжно".

Под впечатлением увиденного профессор собрал весь экипаж и после вступительного слова отправил всех в отсек "равноправия и тяжелого физического труда". Отсек был заполнен тяжелокопаемой землёй, плохоуложенным асфальтом, под которым лежали быстроржавеющие канализационные трубы с предрасположенностью к запорам. У входа стояли лопаты и вёдра для земли, кирки и носилки для асфальта. Ежемесячно, каждый должен был отработать двадцать два профилактических часа. Вся система была технологически замкнутой. Внутритрубная жижа текла по кругу, гонимая насосом, следящим за скоростью течения гамна. Образовывалась солидарность трудящихся.

Следующим по коридору был показательный отсек расстрелянных кибернетиков. Представители этой лженауки лежали рядом с алхимиками и астрологами, собранными Кремлёвским в бурных водах истории. Ведьмы лежали в другом отсеке и были почему-то все в хорошем состоянии и живы. Далее шли душевые со скользким полом, вонючим мылом, гудящими кранами и грибком. В целом, корабль был готов к встрече с инопланетным мусором.

ОНИ!!!
Кремлёвский пил с горя самогон, который тут же и возделывался. Алкоголь действовал подавляюще и после каждой попойки тонус межгалактических исследований падал и падал. В один из похмельных относительных рассветов корабль профессора наткнулся на безобразно летящий объект неизвестного происхождения. Неопознанность была полной и очевидной. Да, это были ОНИ!!!

Похмельный синдром сдержал первые восторженные крики и что-то, похожее на стон, эхом пронеслось по салону. Только после внутривенного эфедрина профессор почувствовал прилив жизненных сил и положительные эмоции. Экипаж сделал попытку войти в радиоконтакт с НЛО. Впустую. Послали информативный зонд. Промахнулись. Начали махать руками в иллюминаторах как дураки. Прошло незамеченным.

"А не задом ли к нам избушка?" - подумал профессор и приказал облететь объект по кругу. А в это время другой неопознанный объект пытался привлечь внимание работающих сопел корабля Кремлёвского, дышащих огнём и серой. Ещё одно дурачьё смотрело кобыле под хвост.

ОНИ
- Подзадорить ребят и задраить люки, - раскомандовался по туркемштатски генерал Арбаров, видя летающую кучу Кремлёвского. И действительно, корабль в точности копировал кучу мусора, чудно маскируясь во враждебном космическом пространстве. Даже случалось, что проходящие мимо вражески крейсера, сбрасывали в эту кучу и свой асиниз - который, разбиваясь о кремлёвские башни, растекался вышеуказанной жидкостью и к внутреннему равноправию добавлялась ещё и работа с гамном в открытом космосе. А вообще, Кремлёвский сравнивал полёт в межзвёздном пространстве со свободным падением. И чтобы окончательно замкнуть масонское кольцо, он всех называл "братцы".

И так, встретившиеся жестами доболтались до непосредственного контакта для плотного разговора. Языком официального общения был выбран русский. Ниже приводиться сценография встречи.

"Прогремел залп шлюза. Два инотуркма показалось в проёме. Все встречающие дёрнулись назад, т.к. в громкоговорителях заскрипели ужасные шкрябы инотуркмистского гимна. Туркмы торжественно встали. В ответ зазвучало "Прощание славянки", т.к. кроме этого в фонотеке была лишь только "Жрица Огня" Валентинова.

Два туркмы оказались отец и сын, и мать их на корабле с замедленными рефлексами и болезненными реакциями. Отец постоянно думал и говорил о жене. Жена говорила о себе, а думала о сыне. Сын же говорил и думал ерунду. На корабле оказалась ещё подружка жены, тщательно скрывавшая свои мысли. Квартет начал раздражать весь творческий коллектив Кремлёвского. Репродукторы повторили "Прощание Славянки", но уже с насильственным заталкиванием в обратно всех туркмов. Стало просто. "Кабачков как грязи. Килограмм продолжал весить на 300 граммов меньше. Объяснялось это вылетанием нужных электронов из коры головного мозга. Июльские соловьиные трели разрывали воздух. Громкоговорители запирало от такой мощности. Молочные бутылки ютились в ящиках из-под пива, ржавый гвоздь не упирался, был податлив".

- На дрезине пьяный! На дрезине пьяный! - кричали дети, бросившись к окну с ручками. Треснутое стекло искажало действительность. Шкаф снимал у хозяйки угол. Выстроившиеся садовником деревья напоминали аллею. Потерянное кольцо отлёживалось в укромном месте. Здешние фонари освещали чужаков. Сучком на ветке торчал соловей. Коллективная собственность съела собственные портки. Двери входили во внутреннее противоречие с косяками. Кровать скрипела согласно расписанию. Растворитель знал, что делать. Смена обоев стала значительней смены правительства. В гастрономе тётки толстеют "на глазах". На всю Украину один парень с красными щеками в молочном магазине. Само молоко зелёного цвета. Ветер перестал приятно обдувать. Солнце уже не романтик. Звёзды не видны, рано ложусь спать. Весну узнаю по котом, лето - по дыням, осень - по дню рожденья папы, зиму - по моли в верхней одежде. С годами меняются только цифры. Нормальные люди начинают сомневаться в своей нормальности. Как только начну говорить, как надо жить, станет скучно. И у Зевса есть паскудное окружение".

"ТХНУЛО В РЫЛО ДЫНЕЙ" - отметил Кремлёвский в бортовом журнале об июле месяце одна тыща девятьсот девяносто шестого года.

НА ЗЕМЛЕ.
Конец июля (хорошее название для детектива).
До часа "Х" осталось немного подождать. Капитан в судовом журнале год 1996 отметил как "хреновый". Вчера, всем экипажем трусили гражданскую абрикосу. Женщины упирались, даже грубили. Обошлось без дизентерии, хотя ели сразу. Запаренные зёрна мака пришлось выбросить, т.к. черви. Старый ленивый конь только напивается.

Космонавт Кремлёвский жадно грыз грушу. До него её уже кто-то ел. Разогнав грушистых муравьёв, он вытер об штаны истёкший сок и всунул свои красивые пластиковые зубы в самое сердце грушиной мякоти. Закричала только девочка из окна, её била мама. Дождь обмывал одноствольные тополя, экономя муниципальные деньги мэрам на дачи.

Как случилось, что космонавт, да в такой дыре? Кремлёвский уже и сам не помнил того страшного перелома судьбы. Но была, была какая-то тайна в его прошлом, которая, даже теперь, не давала спать по ночам. Хотя днём он тоже плохо спал.

Иссушающие голодом, жарой и безысходностью дни сделали из его задницы пожелтевший на солнце окурок, негодный доже самым крайним типам двадцать первой больницы. Собственные колени служили праздничным столом. Рядом стояло седьмое воплощение Пролетаи Надморской в виде пьяной старушки, которая опёршись об столб с проводами чихала и рвала одновременно. На одно рыганье припадало по четыре чиха. А по проводам неслись депеши из Дальних Пещер с поздравлениями. Илья - пророк.

Прошло несколько дней. Кремлёвский уже нащупывал ту порванную нить, что соединяла настоящее с замечательным прошлым. Всё более отчетливо становились картины космического беспредела и уже более отчетливо слышались голоса из той жизни. Сергей Константинович был уже готов со всем этим согласиться полностью. Но самое страшное, профессор вспомнил причину всего этого кошмара: он халатно отнёсся к выявлению жековского шпиона, который так внезапно повернул ручку судьбы. А в это время гибельные для него теперь места, сопровождающие его настоящее, праздновали свою гиблую независимость. Августовская жара сушила абрикос. Типичная киевская жара била омелу, а кондитерские стали торговать ядом.

Быть, или не Быть? - вопрос местных самоубийц-потенциалов. Лечащий врач, тоже профессор, имея всяческую беседу с Кремлёвским, уговаривал его принять сторону внезапного отечества, но уговоры не имели должного напора, т.к. врач уже как две недели потратил последнюю тысячу купонов своей нищенской зарплаты и был готов сам принять любые предложения Кремлёвского, если бы тот хоть раз их предложил. Медсестра же, подъедавшаяся в больничной столовой, на уговоры Кремлёвского не поддавалась, т.к. они носили явно сексуальный характер.

ОСВОБОЖДЕНИЕ
Приморский край киевского моря. Оздоровившись в ближайших поликлиниках, просвещённые рентгеном, по относившие в баночках и коробочках всякую гадость, получив по две печати на нос, услышав шепот лора, прочитав одним глазом с тайным умыслом расставленные буквы, сказав несколько раз "нет", труженики потянули свои тела по заводам и фабрикам, мастерским и консерваториям.

Заплатив купонами за сытность настоящего, Кремлёвский прямо в кафе на столике разложил секретные магнитные карты тайных кладов. Опасаясь любого преследования, вся информация была переведена на уровень шубообразной вялотекущей шизофрении, и чтобы прочесть её, необходим был специалист такого же профиля. В современном мире при нынешней высшей школе это было просто невозможно. Кремлёвский понимал это и не опасался даже публиковать бредового оттенка каракули, которые вдруг бы привлекли чьё-либо внимание. Он не боялся даже потерять их, т.к. мог нарисовать с дюжину таких карт за несколько минут. Более того, он дарил их случайным знакомым, соседу по столику и кому угодно, кто располагал к себе своим внешним видом. Сущности их профессор уже не видел. Надежда вновь обрести способность видения сущности вещей толкала на внутреннюю трансформацию, которая, продвигаясь очень медленно, создавала впечатление, что происходит обратный её ход. Понимание взаимосвязи между этой способностью и теперешней жизнью доводило профессора до головной боли. Многие вопросы, оставаясь без ответов, приводили к ложным выводам и пагубным действиям. А вновь приобретённые в больнице ложные авторитеты туманили и без того расплывчатые контуры действительности. Поддаваясь на уговоры то одного, то другого своего "Я", Кремлёвский вляпывался то в одну, то в другую неприятную историю. Эта реальность предлагала только туман, туман по различной цене. Самый дешевый туман исходил от государства, немного дороже туман был в больницах. Но на самый дорогой туман у профессора не было денег и знакомого наркодилера в своём офисе.

Несколько просветлений сознания осталось у Кремлёвского в памяти. Одно произошло в полуподвальном театре, другое в двухэтажной больнице, на первом этаже.

В театре шла поэтическая драма на историческую тему, свидетелем которой и оказался профессор:

     
     "...грустна... подняв опахало, Елена -
      наложница собственных слёз, - к красавцу Микею
      склонилась, ударов литавров пугаясь.
      Уж ветер дерзит безопасно,  прозрачную ткань поднимая
      и звон золотых украшений доносит от каждого тела. 
      За жизнь молодого Микея заплачено жизнью барана,
      теперь, понимая, добавят к барану
      вина, рыбу и птиц...
      Вбегает Артур, у него нет проблем теперь,
      и все, его опасаясь, расходятся по домам. 
      Оставшись один, он изранил  бездомного пса смеха ради.
      Потом, упившись, свалился в его ещё тёплую кровь".
       
      "Где заговор зреет поместный
      там нет места честным героям.
      Вот и Микей благородный
      останься живым он хоть на час боле,
      избрал бы путь патриота, приведший к обману, измене,
      к страданиям близких, к обогащению
      лукавых..."
      "Где у птицы, что питается жабой, находиться сердце?
      А где это сердце, когда птица в полёте за страной наблюдает?
      Там же, средь лёгких, что качают свободу. 
      А где было сердце у злого Артура, когда он в гневе уста раскрывая, 
      призывал к свободе, кровавой пожирательнице благородных семей?!!
      Там же, средь лёгких, что качают свободу".
        
      "Бог всемилостив был, преломил ещё одно утро
      и рассеянный солнца луч равноправно пал на предметы. 
      За колоннами, ещё с полночи, укрывались
      десятка два воинов, теперь они отбрасывали тени
      и их присутствие перестало быть тайной.
      Немного замялись с решением. Вложив оружие в ножны
      они там же легли отдыхать".

      "Елена, рассудок потеряв от утраты
      (немногие жены идут на такое), ломилась в дворца золотые ворота,
      где прятался тогдашний правитель (царь ли, султан ли),
      к нему подбирался Артур, чиня убиение правых.
      Слабость и мягкость в одном человеке селятся к несчастью."
       
      "И так, как лайно наполняет канаву
      Артур наполнялся коварством и злобой
      любя ликованье толпы на свой счет.
      На стенке сушились клопы.
      Закончился эпос для стай насекомых.
      Увядшие жизни, как звёздное небо
      в развёрнутом свитке при ангельском взоре...
      Все ждут установленного Богом заката".

Второе просветление сознания произошло в больнице для душевнобольных, где профессор Кремлёвский очнулся с глубокой раной души, после вышеуказанного кармического включения судьбы. На улице тогда стоял демисезон, а стоявший в коридоре в одних трусах дедушка рассказывал сказку: "... в некотором государстве правил мёртвый царь и все жители этой земли носили печать этой мёртвости на своих лицах. Они всегда были недовольны и злы. Всё, что они делали выходило страшно уродливым. Только воевали они весело и сообща.

Облака, проплывавшие над этой землёй, никогда уже не были счастливы. Сам царь был очень добр и даже нежен со всеми. Его никто не боялся, и каждый хотел его убить. Но так как он был уже мёртв, то неисполнимость этого желания приводила всех в ещё большую ярость.

Рос среди тополей с рыхлой древесиной один куст. Рос исключительной судьбой. Всё обходило его стороной, не навредив. Даже заяц лютой зимой пробегал мимо. Ехавший напролом трактор ломался в трёх аршинах от его веток. Ни одна из воевавших сторон не дралась за высотку, на которой он произрастал. Даже пули, которые свистели, сбивали только сухую листву. Ветер, срывавший крыши колхозных свиноферм делал в этом месте поворот на город и только потрёпывал ему уши, как любящий отец не сильно напроказившему сыну.

Минула его и печать мёртвости. И так как в этой стране никто никем не интересовался, то эту исключительность бодай никто не замечал. Все любили вставлять только золотые зубы и носить только алмазные перстни. Даже гром не хотел сильно греметь.

А в ветвях этого куста росла такой же судьбой исключительная птичка. Исключительная, по красоте и уму".

Эти два проблеска сознания, хотя и не гармонировали друг с другом, но по отдельности спасали раненую душу от посягательств депресантов и подкожных десантов инсулина. Не позволив довести массу до критической, профессор прервал докторский еретизм удачным побегом на свободу.

РЕАЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ
Пролежни охватывали всё новые и новые части юного, но уже больного тела. Долговязость соседствуя с хилостью, ещё более обманывала в возрасте. По "большому" и по "маленькому" он ходил как младенец, т.е. с переворачиванием от сестёр на бок. За последние два месяца он не сказал ни слова, более того, не издал ни звука. Непонятным образом в него попадала еда. Он копил силы для очередного приступа безумия. Казалось, он впал в какой то гиперлогический сон, пока его тело преодолеет миллионы световых лет на пути к его сознанию.

Сосед, простой археолог, зажимистый собиратель всего бумажного под майку, во время облавы вёл себя странно даже для сумасшедшего дома. Проявляя политическую активность, организовал письмо к Вооруженным Силам с предложением ввода ограниченного контингента войск в Афганистан в количестве семнадцати человек, хотя в палате насчитывалось более двадцати. Отказали совсем юному, но мужественному еврею; отказался поэт Пушкин, сославшись на то, что он моряк; и отказался тракторист-самоубийца, мотивируя близостью вспашки. Вопрос долговязого юнца с пролежнями поднимался несколько раз. Подозревая, что парень симулирует, Пушкин расписался за него. Настоящий будущий гражданский лётчик предложил перед отправкой в Афган сходить на дискотеку к девочкам. Предложение возбуждённо понравилось.



Наконец, попав на свой звездоплёт Кремлёвский почувствовал такой силы освобождение, что долгое время не мог ни разговаривать, ни слушать говорящих. Он постоянно бегал с выпученными глазами и кричал поочерёдно гласные буквы.
А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, - все нервно вздрагивали и пытаясь оценить ситуацию сильно напрягали свои интеллектуальные центры. Мнения разделились. Некоторые члены экипажа склонились в сторону явного психоза, другие - в сторону ложной шизофрении. Не смотря на разницу во мнениях, все единодушно решили не вмешиваться.
И-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и, - у всех немного отлегло, и только бортовой фельдшер напрягся больше обычного, почувствовав глубину душевных трансформаций.
У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у, - все опять подумали, что профессор полностью спятил.
Прошло несколько дней, а профессор всё бегал и бегал. Члены экипажа перестали напрягать свои мыслительные центры и занялись своими обычными делами настолько сосредоточенно, насколько позволял им бегающий профессор. Наконец, полностью изнеможенный, до последней капли испивши из чаши счастья, он рухнул на матрац своего звездопёра.

© Василий Гойденко